Стандартный вопрос от многих людей, что живут в «Старом Свете», который мы регулярно слышим, на который часто отвечаем: «Зачем ехать больше чем за десять тысяч километров, если можно спокойно жить в Европе?» А следом — история про знакомого знакомого, у которого отняли телефон то ли под ножом, то ли под пистолетом, то ли нападавших было трое, то ли пятеро, то ли вообще из машины вытащили, но было что-то страшное. С каждым пересказом подробностей больше, фактов меньше. Это работает как испорченный телефон — и дальше в тексте будут не пересказы пересказов, а цифры, желательно самые свежие из существующих, и прямое сравнение с теми же городами, куда последние годы массово переезжают люди из бывшего снг: Барселоной и Валенсией, Лиссабоном и Порту, Белградом.

Спойлер, к которому мы придём в конце: сравнивать страны целиком — вообще устаревший подход (как и верить статистике связанной с государством). Разница между Барселоной и Буэнос-Айресом меньше, чем между Барселоной и Валенсией. И там, где разница реальная — она чаще объясняется конкретным районом, конкретной администрацией или конкретным политиком, а не континентом.

В 1970-х американский исследователь Джордж Гербнер описал явление mean world syndrome («синдром злого мира»): люди, много потребляющие медиа с насилием, начинают воспринимать реальность опаснее, чем она есть, вне зависимости от того, что происходит у них за окном. Это часть его «теории культивации» — идеи о том, что долгосрочное потребление медиа формирует картину мира сильнее, чем личный опыт.

Исследование Annenberg Public Policy Center, изучившее сотни часов телекриминала, показало интересную штуку, которая ломает интуицию: страх перед преступностью у зрителей рос вместе с объёмом просмотренного контента — и этот рост не был связан ни с реальной статистикой преступности в стране, ни даже с тем, что человек сам считал уровнем опасности в своём районе. Есть и усиленная версия эффекта — «резонанс»: когда медийная картинка совпадает с географическим или языковым соседством, страх удваивается. Именно так работает бренд «Латинская Америка» в голове человека из бывшего снг: Эквадор и Колумбия в новостях — картели, значит и Уругвай, и Коста-Рика попадают в ту же корзину, хотя разница между ними больше, чем между Португалией и Албанией.

И это не абстракция — измеряется напрямую. Latinobarómetro — главный региональный опрос общественного мнения с 1995 года — фиксирует: более 76% латиноамериканцев боятся стать жертвой преступления, при том что на регион приходится около 8% населения планеты и примерно треть мировых убийств (Real Instituto Elcano, 2024, на основе Latinobarómetro). За последние 15 лет 85% жителей региона жили в постоянном страхе оказаться жертвой насилия. При этом реальный опыт виктимизации за три десятилетия — «сам пострадал или пострадал близкий родственник» — есть примерно у одного из трёх (InsightLac, обзор данных Latinobarómetro 1995–2024).

Лучшая иллюстрация разрыва — Чили. Национальный опрос по безопасности ENUSC 2024 года зафиксировал: 87,7% чилийцев считают страну небезопасной, на уровне муниципалитета — 74,5%, а на уровне собственного квартала — уже 50,8%. Реальная виктимизация насильственными преступлениями при этом стабильна на уровне 8,2%. По данным Real Instituto Elcano, за последнее десятилетие реальная виктимизация в Чили упала с 25,4% до 16,9%, а восприятие опасности росло — графики идут в разные стороны.

Gallup, который с 2006 года меряет мировой «Индекс закона и порядка», подтверждает картину с другой стороны: доля жителей Латинской Америки и Карибского бассейна, чувствующих себя в безопасности, не превышала 50% ни разу вплоть до 2025 года — притом что убийств в регионе становится меньше почти каждый год начиная с 2018-го.

Европа. Общеевропейская статистика Eurostat традиционно публикуется с лагом в год-полтора, поэтому свежих 2025-х чисел по грабежам меньше. Последние закрытые данные (2024 год): по всему Евросоюзу число зарегистрированных полицией грабежей упало на 4% год к году, хотя всё ещё на 8,7% выше уровня 2021-го.

Вот здесь нужно остановиться подробнее, потому что это, кажется, самая важная поправка ко всему тексту. Сравнивать «Латинскую Америку» и «Европу» как два блока было методологической ошибкой с самого начала — но в 2025–2026 годах она особенно заметна, потому что города внутри одной страны всё чаще живут в буквально разных мирах: разная администрация, разная полиция, разная экономика, разная политическая ситуация. Разберём это на конкретных парах, включая города, которых не было в основной девятке стран — потому что сама идея «девятки стран» уже здесь ломается.

Самый наглядный пример. В 1991 году, на пике войны Пабло Эскобара с государством, в Медельине происходило множество убийств, 381 на 100 тыс. — самый жестокий показатель для любого города в мире за всю историю подсчётов. В 2024 году город закрылся с показателем 11,8 на 100 тыс. — по данным мэрии, самый низкий за 40 лет; при национальной колумбийской ставке того же года около 24–25,7. То есть город, который был синонимом абсолютного ужаса, стал вдвое безопаснее собственной страны.

2025-й показал, что прогресс не линеен и его удобно интерпретировать по-разному: часть отчётов (по состоянию на начало января 2026-го) зафиксировала лёгкий рост — 346 убийств против 329 годом ранее, 13,13 против 12,18, в основном за счёт бытовых конфликтов («convivencia», +30%) и резкого скачка в комуне Манрике (+94%). Мэрия же в своём годовом отчёте перед горсоветом в марте 2026-го говорила о «самом низком уровне преступности за 50 лет» — около 12. А уже февраль 2026-го оказался самым спокойным месяцем в городе за полвека, с падением на 13% год к году. И президент Петро, и мэр Федерико Гутьеррес приписывали успехи себе и спорили об этом публично — что само по себе хорошая иллюстрация того, как одни и те же цифры превращаются в разное политическое оружие в зависимости от того, кто их зачитывает.

Суть, впрочем, не меняется от того, чей это успех: город, который тридцать лет назад был мировым синонимом смерти, сегодня статистически спокойнее половины Латинской Америки — включая, кстати, многие районы США и даже Европы: медельинская мэрия в феврале 2026-го прямо сравнивала уровень преступности с Атлантой, Вашингтоном, Чикаго и Филадельфией — и оказалась ниже всех перечисленных.

В 2025 году Куэнка — 3,44 убийства на 100 тыс., Гуаякиль (эпицентр портовой наркоторговли) — расчётно около 74–88 в 2024-м. Насилие идёт по побережью и наркомаршрутам; горная Куэнка стоит в стороне и статистически, и географически, несмотря на то что обе точки — Эквадор.

Штат Сан-Паулу — 6,6 убийства на 100 тыс. в 2024-м, один из самых низких показателей в Бразилии. Штат Баия (столица — Сальвадор) — 40,9. Разница больше чем в шесть раз внутри одной страны.

Так как основной поток переезжающих идёт именно в Барселону и Валенсию — вот честное сравнение этих двух городов между собой. Barcelона по индексу Numbeo — 52,1, практически на уровне Буэнос-Айреса (63,0) или Монтевидео (56,8). Валенсия — 37,5, вполне сопоставима с Белградом (37,7). Разница между двумя испанскими городами, между которыми выбирает один и тот же человек, больше, чем между Валенсией и столицей Сербии. Барселона у себя в Европе — классический пример города с высокой концентрацией карманных краж у туристов в историческом центре и на пляжах; сравнивать её с «тихой Европой» так же некорректно, как сравнивать Буэнос-Айрес со «страшным Латамом».

Лиссабон (32,9) и Порту (33,8) — оба спокойные по общеевропейским меркам. Но муниципалитет Амадора, часть агломерации Большого Лиссабона в паре станций метро от центра, с большой долей мигрантского населения — 54,2, практически уровень Барселоны. То есть разница «внутри одного города» (агломерации) больше, чем разница между «спокойной Португалией» и «опасной Латинской Америкой» из заголовков.

В отличие от Испании и Португалии, где выбор идёт между несколькими городами, для Сербии реальный ориентир один — Белград, где концентрируется подавляющее большинство релокантов. Индекс — 37,7, между Валенсией и Уругваем. Сравнивать «всю Сербию» здесь не имеет особого смысла: страна маленькая, и статистика вне столицы почти никого из нашей аудитории не касается напрямую.

Если выстроить все эти точки в один ряд по индексу Numbeo, страновые границы вообще перестают быть видны: Мерида (23,9) — Куэнка (45,8) — Порту/Лиссабон (33–34) — Валенсия (37,5) — Белград (37,7) — Монтевидео (56,8) — Барселона/Буэнос-Айрес (52–63) — Амадора (54,2) — Гуаякиль (74,7). Латиноамериканские и европейские города перемешаны по всей шкале. «Латинская Америка опасна, Европа безопасна» — утверждение того же уровня полезности, что «все фрукты сладкие»: технически иногда верно, но бесполезно для выбора конкретного яблока.

Пока официальная статистика почти везде в выборке идёт вниз, ощущение опасности в разговорах, соцсетях и предвыборных программах растёт — и это не случайность, а прямое следствие политического цикла, который прямо сейчас проходит через регион.

Чили. В декабре 2025 года президентские выборы выиграл Хосе Антонио Каст — кандидат крайне правой республиканской партии, построивший кампанию на прямой увязке миграции (в первую очередь венесуэльской) с ростом преступности. Он вступил в должность 11 марта 2026-го. Ещё до инаугурации угроза массовой депортации спровоцировала бегство десятков тысяч мигрантов без документов к границе с Перу. Но вот что параллельно писало чилийское расследовательское издание CIPER ещё в 2024-м: попытка связать кризис безопасности с миграцией не подкрепляется данными, зато удобно отвлекает от реальных проблем — слабой полицейской разведки против организованной преступности и неспособности политических сил договориться о реформе.

Эквадор. Правительство Нобоа провело реформу Закона о человеческой мобильности (LOMH), напрямую связав рост венесуэльской миграции со скачком преступности. Но экономист Дэни Бахар из Center for Global Development посчитал: в 2024 году венесуэльцы составили всего 1,3% всех задержаний в стране — при том что это 2,5% населения, то есть их доля среди задержанных даже НИЖЕ доли в населении. И эта пропорция держится стабильно на уровне 1–1,5% с 2019 по 2025 год — притом что уровень насилия за то же время утроился. Тюремная перепись 2023 года дала похожую картину: из 28 070 заключённых иностранцами были 11,5%, венесуэльцами — 3%.

Перу. Академическое исследование 2025 года (журнал Derecho Global) прямо формулирует: венесуэльские мигранты систематически превращаются медиа, властями и населением в главного «козла отпущения» проблем городской безопасности, независимо от фактических данных. Итогом победа правой кандидатки, хоть и с разницей в несколько тысяч голосов.

Аргентина. На фоне исторически низких показателей убийств и грабежей (см. выше) правительство Милея в июле 2026-го подписало указ, ограничивающий въезд иностранцев, «выражающих сообщения ненависти», — это часть более широкой серии рестриктивных миграционных декретов. Риторика о «нашествии» звучит на фоне статистики, которая эту риторику не подтверждает. Это на фоне планомерной политики по выдавливанию мигрантов и экспатов из страны.

Колумбия. В июле 2025-го Эквадор депортировал более 600 колумбийцев без предварительного согласования с Боготой; президент Густаво Петро назвал это «фашизмом». В августе 2026-го уже новый президент Колумбии Абелардо де ла Эспрея анонсировал полицейские операции по розыску и депортации нелегальных мигрантов — под удар попадают в первую очередь 2,8 млн венесуэльцев, живущих в стране.

Общий паттерн для всех этих случаев один: реальная связь между притоком мигрантов и ростом преступности либо не подтверждается данными, либо прямо им противоречит, но политически это самая дешёвая и универсальная тема для мобилизации избирателя, напуганного вне всякой связи с реальной динамикой у себя в квартале.

И вот важная часть для тех, кто примеряет Латам к Европе: это не уникальная латиноамериканская болезнь — это ровно тот же плейбук, что работает прямо сейчас в тех самых европейских странах, куда едут на ПМЖ. Испанский Vox летом 2026-го ужесточил риторику вокруг темы «ремиграции» — предложение о депортации 7–8 миллионов человек, включая рождённых в Испании, если их родители родились не там. Академическое сравнительное исследование (журнал Lengua y migración) прямо сопоставляет предвыборные программы Vox (Испания), Fratelli d'Italia (Италия) и Chega (Португалия): везде один и тот же нарратив — нелегальная миграция напрямую связывается с преступностью и городской небезопасностью. В мае 2025-го партия Андре Вентуры Chega стала главной оппозиционной силой в парламенте Португалии — а параллельно несколько её собственных муниципальных депутатов оказались фигурантами уголовных дел, включая обвинения в проституции несовершеннолетних и краже багажа в аэропортах. Мы напоминаем количество мигрантов во всем мире 3,6%, при всем желании это меньшинство не может быть источником всех проблем.

Вывод простой: и в Латаме, и в тех европейских городах, куда сейчас релоцируются, страх перед преступностью в последние пару лет политически выгоден правым движениям — и в обоих случаях он растёт быстрее, чем реальные цифры. Разница не в континенте, а в том, что где-то этот плейбук уже победил на выборах (Чили, Аргентина, Перу, Колумбия и т.д.), а где-то ещё борется за власть (Испания, Португалия).

Есть один пласт риска, где сравнение с Европой правда не в пользу Латама — но это не убийства, а кошелёк. Вот собранные данные, с пометкой методики (полицейские протоколы vs опросы жертв — это принципиально разные числа):

• Аргентина — 975 на 100 тыс. (2023, официальная статистика); в CABA отдельно — 2232–2267 в 2024–2025-м (см. выше про мантерос и цену этих цифр).
• Уругвай — 488,5 (2024) / рапиньи упали на 10% в 2025-м.
• Чили — 541–600 по «семье насильственных грабежей» (2024–2025), из них узкая категория «грабёж с насилием или угрозой» десятилетиями держится в районе 240–410.
• Коста-Рика — 137–162 («асальто а персона», 2024–2025).
• Боливия — реальная частота по опросу виктимизации EVIC-2023: 5,1 на 100 человек грабежа без насилия и 3,4 — с насилием (то есть 3400–5100 на 100 тыс.), но в полицию обращаются лишь 14,1% жертв.
• Бразилия — 683 по полицейским протоколам против 2226 по оценке виктимизации Fundação Getúlio Vargas.
• Мексика — 6003 по опросу ENVIPE (INEGI, 2024), категория «грабёж/нападение на улице и в транспорте».
• Эквадор — грубая оценка около 370 на основе заявлений.

Против них — реальные точки релокации в Европе (Eurostat, полицейские данные):

• Барселона — практически на уровне Буэнос-Айреса (см. Numbeo выше), Испания в целом по состоянию на 2022 год входит в топ-2 Европы по этому показателю после Бельгии.
• Валенсия — заметно спокойнее, сопоставима по индексу восприятия с Белградом.
• Лиссабон/Порту — Португалия годами держится в топ-7 Европы по грабежам, но конкретно эти два города спокойнее общестранового фона.
• Белград — Сербия годами держится в противоположном, спокойном, конце европейского списка.

Даже по самой консервативной, полицейской, цифре Аргентина обгоняет Испанию почти в 7 раз. Но контекст решает: Барселона по восприятию ближе к Буэнос-Айресу, чем к Валенсии, а разница между испанскими городами больше, чем между Валенсией и Монтевидео.

Если собрать вместе данные за 2025 год, получается не «в Латаме не опасно» и не «там смертельно опасно», а более скучная и куда более полезная картина:

1. Тренд почти везде позитивный. Аргентина, Уругвай, Чили, Бразилия, Мексика, Медельин — везде снижение и убийств, и грабежей в 2024–2025-м, местами до исторических минимумов. Единственное явное исключение в основной выборке — Эквадор, где насилие выросло вопреки жёсткой политике силового подавления.
2. Страна — почти бесполезная единица анализа в 2025 году. Медельин статистически безопаснее половины Колумбии; Куэнка безопаснее Гуаякиля в разы; Мерида безопаснее Порту и Лиссабона; Валенсия и Барселона расходятся сильнее, чем Валенсия и Уругвай; Амадора в двух шагах от спокойного центра Лиссабона статистически ближе к Барселоне.
3. Часть «улучшений» — это управление видимостью, а не риском. Буэнос-Айрес показывает впечатляющую статистику грабежей отчасти благодаря агрессивным операциям против уличных торговцев и бездомных — людей, которые сами не совершают насилия, но портят картинку «упорядоченного города». Это стоит держать в голове при чтении любого официального пресс-релиза о победе над преступностью.
4. Страх растёт там, где падает преступность — и это прямое следствие политического цикла: правый поворот в регионе делает мигранта самой дешёвой и проверенной темой для кампании (плюс не забываем, как у нас работает мозг, политтехнологи знают это куда лучше нас всех), вне зависимости от того, что показывает статистика — а иногда и вопреки ей, как в Эквадоре, где доля венесуэльцев среди задержанных ниже их доли в населении.
5. Это тот же плейбук, что в Испании и Португалии прямо сейчас — то есть перед человеком, выбирающим между условными Монтевидео и Барселоной, не выбор между «опасным континентом» и «спокойным», а выбор между двумя регионами, где одновременно идёт одна и та же политическая борьба вокруг темы безопасности.
6. Грабежи — реальный и кратно более высокий риск в среднем, чем в среднем по Европе, это не миф, и относиться к телефону в Буэнос-Айресе или Мехико стоит серьёзнее, чем в Валенсии — хотя не серьёзнее, чем в Барселоне. Но достаточно следовать базовым сценариям безопасности — не светить дорогими вещами, следить за окружающими на людных улицах, а также в очень тихих переулках. Важно понимать, что грабежи в большинстве случаев ненасильственные в отличии от большинства стран бывшего снг.

Испорченный телефон работает в обе стороны: и когда историю про угнанный телефон пересказывают с ножом и тремя сообщниками, и когда политик определённого толка красиво упаковывает статистику под конкретную электоральную задачу, и когда мэрия улучшает «индекс порядка», просто убирая с улицы продавца авокадо. Разница между реальным риском и рассказанным о нём страхом — это то расстояние, которое стоит проходить с калькулятором и картой конкретного района, а не с интуицией и не с программой предвыборной кампании.